уланова и агафонова отношения
Из мемуаров Каретниковой о любовнице Улановой журналистке Агафоновой: У Тани был роман с главредом газеты, зятем Хрущева, Аджубеем
«ГОРДОН» продолжает эксклюзивную серию публикаций мемуаров российского искусствоведа и публициста Инги Каретниковой, которые были изданы в 2014 году в книге «Портреты разного размера». Часть из этих рассказов наше издание представит широкому кругу читателей впервые. Как писала автор в своем предисловии, это воспоминания о людях, с которыми ей посчастливилось встретиться, – от именитого итальянского режиссера Федерико Феллини и всемирно известного виолончелиста Мстислава Ростроповича до машинистки Надежды Николаевны и домработницы Веры. Сегодняшний рассказ – о компаньонке известной балерины Галины Улановой Татьяне Агафоновой.
У Тани было три фамилии: Борисова – по отцу, который умер до ее рождения; Миловидова – по отчиму, известному московскому адвокату по уголовным делам, и Агафонова – по мужу-архитектору. Брак был очень короткий, Агафонов был на редкость глупый и неинтересный, но его фамилия стала ее профессиональным журналистским именем.
Mы познакомились, когда еще шла война. Москва вечерами была в полном затемнении, хотя бомбежки бывали редко. Я вернулась после двух лет эвакуации к своему отчиму, который из Москвы не уезжал.
Таня и ее родственники тоже оставались в Москве.
Мне было тогда 12 лет. Таня была на пару лет старше. Мы учились в параллельных классах, но познакомились, когда она одним ударом возле школы свалила «хулигана», который дернул меня за косы. Потом мы всегда ходили домой вместе.
Занятия заканчивались в семь вечера, когда темнело или было совсем темно. Но с Таней не могло быть страшно. Она была, как из истории для подростков, «сильной и смелой». Высокая, стройная, мускулистая, светлые волосы и голубые глаза. Но привлекательной она не была. Мешали зубы, которые кривовато теснились из-за нескольких лишних. Желание скрыть это исказило ее мимику и заслоняло улыбку. Хорошим был голос, его тембр. Oна красиво читала стихи, и от нее всегда пахло дорогими духами ее мамы.
Таня сразу же рассказала мне о Виталике Каменеве: «Он мой любовник». В том поколении в России это прозвучало ошеломляюще. Их отношения начались рано. Виталик и его мама, известная актриса Галина Кравченко, часто приходили к Миловидовым. Они играли в покер. А Виталика Галина укладывала спать в Таниной комнате, там было тепло.
Уроков она обычно не делала, я помогала, как могла, и с сочинениями, и с задачами по геометрии. Она была среди самых плохих учеников, но всегда находилось что-то, что это сглаживало: Таня выиграла первое место по конькам; Таня победила чемпионку другой школы; Таня протащила на своих руках соученицу, которая, катаясь на лыжах, сломала ногу.
В последнем классе появилась тема – она только и говорила, что хочет стать актрисой и выступать на сцене Московского художественного театра. Мы уговорили мою маму, которая хорошо знала одного из руководителей театра, попросить его помощи. Он велел Тане сразу же выбрать, с чем она хочет выступить на приемных экзаменах в театральную школу, и взять классы по декламации и движению.
У Тани началась новая жизнь. Ей наняли учителей, и для экзамена она выбрала крыловскую басню «Ворона и Лисица» и пушкинский «Памятник». Декламировала она неплохо. Ее родители мало интересовались тем, что происходит, но все расходы без упреков оплачивали.
Таня была счастлива, однако продолжалось это недолго. В школу Художественного театра ее не приняли; Виталика, который был внуком бывшего вождя, а потом расстрелянного «врага народа», Каменева, арестовали и отправили в сибирский концентрационный лагерь; ее отчим, Миловидов, умирал от нефрита.
К этому времени я как-то отошла от нее. Я поступила в Московский университет, и не только университетская занятость, но и другие люди, другие интересы, музыка, концерты, и мое очень раннее замужество отодвинули Таню.
Она поступила на вечернее литературное отделение университета, начала писать, пристраивала свои маленькие статейки о «героях труда», футболе, собаках, юбилеях и прочее. Мы изредка говорили по телефону. Потом она вышла замуж за архитектора Агафонова: «Тебе он не понравится, мне тоже не нравится, но нужно было для разных практических дел».
Писала она плохо, (типа: “В комнату вошел председатель колхоза Огурцов, с лицом Пьера Безухова»), но темы и людей находила ловко, устроилась репортером в одну из центральных газет, была первой советской журналисткой на Кубе. У нее начался роман с главным редактором газеты, зятем Хрущева, Аджубеем. Агафонов, Танин муж увидел их, сильно выпивших, – совокуплялись ночью в подъезде Таниного дома. На следующее утро Агафонов прибежал в партийную организацию газеты жаловаться. Его выгнали, не слушая. Таня сразу же подала на развод и уехала на Сахалин что-то о ком-то писать.
Вскоре она стала самой влиятельной журналисткой в своей газете. Время от времени она мне звонила, рассказывала о своих делах и как-то очень тактично понимала, что она мне не нужна. Иногда спрашивала: «А Ничуша (прозвище ее отчима) – помнишь, как сказал?»
Виталика она не вспоминала никогда.
Когда я позвонила ей сказать, что мы уезжаем, ее это мало тронуло. «А моя новость вот какая, – произнесла она медленно. – Я сейчас презираю всех мужчин – эту потную свору, и боготворю мою возлюбленную. Она неземное существо. Спроси, кто это». Я спросила. «Галина Уланова. Любовь с первого взгляда. У обеих!»
Поверить в это было невозможно. Не поверить тоже нельзя – Таня не была вруньей. И она рассказала мне, что никто не мог добиться интервью с Улановой, а она прямо вошла в ложу, где та сидела, слушая концерт. Проговорили весь антракт, а для фотографий Уланова пригласила ее к себе на следующий вечер, но сказала, что обеда не будет, так как она, к сожалению, не умеет готовить.
На следующий вечер Таня пришла в высотный дом на Котельнической набережной с сумками – там был обед, и первое, и второе, и даже, как в детстве, клюквенный кисель. Все началось не с поцелуев, а с семейной уютности. Это был первый Танин вечер в квартире, где она провела последующие 20 лет, до дня своей смерти.
Но Уланова? «Когда я вижу ее на сцене, я весь в слезах, – говорил Пастернак. – Так всегда случается, когда я оказываюсь рядом с истинно великим». Как духовная изысканность Улановой – она казалась неземным существом – моглa сблизиться и соединиться с Таниной примитивностью, вульгарностью? Уланова, которая любила тишину и одиночество, поселила у себя не только Таню, но и ее маму.
Несколько раз Таня передавала мне приветы через мою сестру в Москве, просила сказать, что она счастлива, что ушла из газеты, что она всегда вместе с Галиной, и в России, и за границей.
Мне рассказывали, что она владела Улановой целиком, разогнала всех ее друзей, огорчалась, когда та представляла ее как своего секретаря, а за границей – иногда как свою дочку. Молодая, по сравнению с Улановой, Таня умерла первой. Уланова собственноручно омывала ее тело и одевала для гроба, а после похорон пробыла почти год в психиатрической клинике.
Три года спустя она сама умерла.
«ГОРДОН» публикует мемуары из цикла «Портреты разного размера» по субботам и воскресеньям. Следующий рассказ – о директоре Государственного музея изобразительных искусств им. А.С. Пушкина Ирине Антоновой – читайте в субботу, 9 января.
Предыдущие рассказы читайте по ссылке.
Фаина и Галина
Среди 800 “ответственных квартиросъемщиков” высотного дома на Котельнической набережной светили две звезды первой величины. Одна — на всю страну, другая — на весь мир. То были Фаина Раневская и Галина Уланова.
Где рождаются гении? В самом неожиданном месте и не обязательно в бедности. В доме миллионера Григория Фельдмана выросла дочь Фаина, отказавшаяся от фамилии отца и его отчества. На Пасху семья ходила в церковь. Летом ездила в Швейцарию. Дочь внимала Максиму Горькому, призывавшему бурю, верила, как герои Чехова, что наступит новая красивая жизнь. А в старости часто вспоминала, “как рано утром в спальню к ней входила горничная, вся в крахмале, и говорила: “Барышня, чай подан”. В родном доме, с гувернанткой и бонной, ей было душно. Когда на собственном корабле “Святой Николай” отец с семьей, чтобы не погибнуть, уплыл из революционной России, она осталась на берегу. Но когда “увидела лысого на броневике, то поняла: нас ждут большие неприятности”.
Ордер в двухкомнатную квартиру с окнами во двор в высотном доме получила в числе первых новоселов. Въехала сюда дважды лауреатом Сталинской премии. Со стороны казалось — квартиру лучше не придумаешь. Но она жаловалась: “Живу в грязном дворе, грохот от ящиков, грязь”. По утрам в булочной под окнами грузчики разгружали хлеб в деревянных лотках. На первом этаже открылся кинотеатр “Иллюзион”, что дало Раневской повод сострить: “Живу над хлебом и зрелищем”.
В ее подъезде поселился “отец” “Василия Теркина” Александр Твардовский. Встречаясь у лифта, почтительно кланялся: “Здравствуйте, моя великая соседка”. Другой сосед, Никита Богословский, здоровался иначе: “Привет, старуха!”, что вызывало у Твардовского ярость и желание избить шутника. Старух играла с 22 лет. Раневская чтила Твардовского за аристократизм. Он, когда шел к “великой соседке” в гости, надевал новый костюм, чем смешил жену. Однажды ранним утром Твардовский попросил открыть ему дверь. Она его накормила завтраком, который навел его на мысль: “Почему у друзей все вкуснее, чем дома?”. Увидев на стене портрет Ахматовой, будучи абсолютно трезвым, изрек: “Вот наследница Ахматовой”.
В квартире Фаины собирали в дальнюю дорогу Анну Ахматову, которой не в чем было ехать за премией в Италию. Дали ей подруги сумку, кофту и платок. К Раневской приходил Владимир Высоцкий, чем она гордилась: “Он был у меня. Он — личность”.
Из высотного дома через двадцать лет Раневская с радостью перебралась в новый дом в Большом Палашевском переулке, где теперь установлена ее мемориальная доска. А первую в Москве “комнатушку” получила она еще до войны, в Старопименовском переулке. После эвакуации вернулась в переулок. Окно упиралось в стену соседнего дома — днем комната освещалась лампочкой. Гостям говорила: “Живу как Диоген. Днем с огнем”. Без телефона.
К тому времени Раневская сроднилась с Москвой, куда приехала неприкаянной провинциальной девицей, грезившей о сцене.
На Петровке у колонн Большого театра мерзла, чтобы увидеть Екатерину Гельцер. Отзывчивая на чужое горе великая актриса устроила провинциалку в летний дачный театр в Малаховке. Раневская много лет выступала в провинции, наезжая в Москву, чтобы получить ангажемент. В один из таких приездов, в Столешниковом переулке, разглядывая витрины, услышала голос Василия Качалова. От счастья упала в обморок и ушиблась. В самого известного актера Художественного театра заочно влюбилась, собирала его открытки, писала кумиру безответные письма. Качалов с того дня привязался к Фаине, ввел в свой круг.
В Леонтьевском переулке увидела однажды проезжавшего в пролетке Станиславского, чья игра, а не постановки, сводила ее с ума. Погналась за ним с криком: “Мальчик, мальчик мой дорогой!”. Гений театра расхохотался. Не каждому актеру удавалось так развеселить режиссера, не устававшего повторять на репетициях: “Не верю!”.
В Москве у Фаины зародилась “первая любовь”. Но, по ее словам, “в общем и целом, это мероприятие мне крайне не понравилось”. После войны случайно встретилась с тем, кто казался ей “прелестью”, и увидела шамкающего старика со вставной челюстью.
Раневская любила ходить по Тверскому бульвару, где гулял Пушкин. На ночь читала обожаемого Пушкина, разговаривала с ним, как Маяковский с Лениным. Засыпала — и ей снился Пушкин: “Он идет с тростью по Тверскому бульвару. Я бегу к нему, кричу. Он остановился, посмотрел, поклонился и сказал: “Оставь меня, старая б… Как ты надоела мне со своей любовью”.
На Тверском бульваре, 23, где сейчас Театр имени Пушкина, играла в Камерном театре у великого Таирова. На той сцене прославилась. И ушла в другой театр. Надолго задержалась в театре у Юрия Завадского, от кого уходила и к кому возвращалась. “Я не терплю мессы в борделе, — высказалась она по поводу выступлений главного режиссера перед труппой. — Знаете, что снится Завадскому? Что он умер и похоронен в Кремлевской стене!”
Как все театральные актеры в ХХ веке, пыталась сняться в кино, но из студии ей вернули присланные на пробу фотографии и просили больше не беспокоить. Вскоре после спектакля к ней подошел начинающий режиссер Михаил Ромм. Она бросилась ему на шею, услышав приглашение сняться. Сыграла в “Пышке” эпизод и главную роль в “Мечте”, которая шла с триумфом во многих странах мира.
Президент Рузвельт назвал Раневскую актрисой века.
Драйзер после показа “Мечты” в Белом доме вышел из запоя.
Чарли Чаплин снял котелок.
Сталин сравнил ее с Чарли Чаплином.
Шостакович восхищался талантом.
Вера Марецкая назвала “глыбой”.
Головокружительная слава пришла после “Подкидыша” в 1940 году. Там прозвучала придуманная ею фраза: “Муля, не нервируй меня!”. Кто видел картину, запомнил эти слова навсегда. Их повторяли уборщицы и наркомы. Полетели на крыльях другие придуманные Раневской слова: “Я никогда не была красива, но всегда была чертовски хороша”. В театр, где играла зачастую маленькие роли, ходили на Раневскую. Сыгранные в кино эпизоды все помнят, забыв главных действующих лиц.
Леонид Брежнев, вручая Фаине Георгиевне орден в Кремле, произнес: “Муля, не нервируй меня”, за что народная артистка СССР его храбро отчитала: “Леонид Ильич, так ко мне обращаются хулиганы и домработницы”.
— Простите, но я вас очень люблю, — ответил обескураженный Генеральный секретарь и глава государства.
Его портрет висел над кроватью актрисы, что удивляло гостей, думавших, что это очередной прикол неистощимой на выдумки Фаины Георгиевны. Но она вполне серьезно говорила: “Он добрый. Вам будет хуже, когда он умрет”.
Ее лечили в лучших клиниках Москвы. Что не мешало сострить: “Кремлевская больница — кошмар со всеми удобствами”.
Раневская на год пережила Брежнева. Пророчество ее для многих сбылось.
Ее спрашивали, не было ли ей страшно.
— Да нет, просто неловко чувствовала себя рядом — это же такая величина была. А страшно стало после его смерти, когда мы узнали, что делалось в те годы.
Сталин дал оценку балерине в трех словах:
— Уланова — это классика.
Классику, как известно, вождь ставил превыше всего в искусстве. Четыре раза присуждал Галине Сергеевне Сталинскую премию.Жизнь Улановой делится на два периода: ленинградский, 34 года, и московский, 50 лет с лишним. В Питере родилась в семье танцоров, в семнадцать лет вышла замуж за учителя игры на фортепиано Исаака Милейковского, преподававшего в хореографическом училище. Ни в церковь, ни в загс по моде тех лет молодые не пошли — и вскоре разошлись.
Уланова танцевала Комсомолку в балете Шостаковича “Золотой век”. В комсомол и партию не вступала. Носила заслуженный за меткую стрельбу значок “Ворошиловского стрелка”, ездила на трамвае, ходила на занятия по ПВО. В толпе ничем не выделялась — ни лицом, ни длинными ногами. На сцене превращалась в богиню. Для Улановой Сергей Прокофьев написал “Ромео и Джульетту”. Для ее театра сочинили балеты “Красный мак”, “Пламя Парижа”, “Утраченные иллюзии” — на сюжеты, не похожие на те, которые вдохновляли Чайковского…
Подруга чистых дум и юношеских лет,
Ведь наша дружба родилась за партой.
Пройдут века, а ты оставишь след,
Как музыка бессмертного Моцарта.
Это стихи не поклонницы, а прекрасной балерины Татьяны Вечесловой, увидевшей в танце подруги гениальность, свойственную Моцарту. В русском искусстве Уланову ставят рядом с Шаляпиным и Станиславским.
Спустя десять лет после первого замужества Галина познакомилась с Юрием Завадским, который был старше ее на шестнадцать лет. Сверстники со времен училища ее не интересовали. Этот известный актер и режиссер в молодости считался самым привлекательным мужчиной Москвы. “Отец красив до умопомраченья” — писал о нем с сарказмом сын от брака с Верой Марецкой.
Завадского страстно любила Марина Цветаева, назвавшая его “памятнейшим из всех”. О нем вспоминала так:
…Рот как мед, в очах доверье,
Но уже взлетает бровь,
Не любовь, а лицемерье,
Лицедейство — не любовь.
С “лицедеем” Уланова пошла в загс. “Я официально ни за кем замужем не была. Были отношения, но единственная была запись — с Юрием Александровичем”. Завадский любил Галину Сергеевну до последнего вздоха.
Жили они во время войны подолгу в разных городах. И всегда — на разных квартирах. В суровом советском суде их могли бы развести без особых проблем, так как детей у них не было, “совместного хозяйства” они не вели. Муж обитал с мамой на улице Горького. К жене приходил в гости. Судя по всему, развод и не состоялся, чтобы не попасть в газеты, где по закону военных лет о каждом предстоящем разрыве семейных уз полагалось дать платное объявление.
Переезд Улановой в Москву был предопределен политикой партии в области искусства. Лучшим режиссерам, певцам и балеринам полагалось служить на сцене Большого театра. Его посещение входило в протокол визитов на высшем уровне.
Очередь Улановой настала в конце войны. “Я коренная петербуржка и Петербург знаю прекрасно. И никогда бы в Москву не переехала, да так власти распорядились, чуть ли не решение ЦК было по этому вопросу”. Пришлось перевозить мебель родителей и мамины подушечки, “думочки”. Москва не произвела впечатления. Москва-река вызвала усмешку: “Боже, это что, Крюков канал?”.
Уланову называли “великой немой”. Но без ее слов вся театральная Москва знала об ее романах. Иван Николаевич Берсенев родился раньше ее на 21 год, что, как и в предыдущем союзе с Завадским, не играло особой роли. С Берсеневым жила душа в душу на Новослободской улице до смерти режиссера, основателя Театра имени Ленинского комсомола — “Ленкома”.
Одинокой Улановой вручили ключи от трехкомнатной квартиры в новом доме на Котельнической набережной в 1952 году. К тому времени она прославилась на весь мир. Ей рукоплескали Вена, Париж, Рим, Лондон, она покорила Америку.
В конце карьеры балерины сблизилась с Вадимом Рындиным, главным художником Большого театра. В отличие от Завадского и Берсенева этот народный артист СССР красавцем не слыл, но, как пишут, “недостаток волос его ничуть не портил”.
За долгую жизнь Уланова похоронила многих родных и близких, но никогда так не страдала, как когда умерла Татьяна Агафонова. “Почти год кружилась голова, падала. Это все Татьянина смерть”. Кто такая Татьяна?
Ее знали все профессиональные журналисты Москвы, те, кто читал “Комсомольскую правду” в 60—70-е годы. Она была звездой самой популярной тогда газеты, где геройствовала не “дрянная девчонка”, а Татьяна Агафонова. Мне она казалась похожей на Ларису Рейснер, лихую и яркую советскую журналистку, послужившую прототипом Комиссара в “Оптимистической трагедии”. Мы с Агафоновой провели вечер памяти Ларисы. А потом состоялся персональный вечер Тани в Центральном доме журналиста. Ей было о чем рассказать. По следам жен декабристов она отправлялась в Сибирь, искала таинственную Мангазею. Говорили об Агафоновой полярники, летчики, моряки, с кем она бывала в дальних перелетах и походах. Вдруг в переполненный зал вошла в манто Уланова. И неожиданно для меня, ведущего, попросила слово. Что сказала тогда — не помню.
Помню, вскоре угасла звезда Агафоновой в газете. На телевидении вышел ее фильм “Мир Улановой”. И с ТВ она ушла в этот необъятный мир, пораженная гениальностью и хрупкостью Галины Сергеевны. Агафонова совершила свой главный подвиг: поставила крест на карьере и бросила ее к ногам подруги. Самые лучшие прижизненные публикации о ней сделала Агафонова. Но их очень мало за двадцать с лишним лет дружбы и верной службы, которую в наши дни называют “связями с общественностью”. Брали интервью подруги Агафоновой, журналисты, которых она ввела в дом. Чтобы быть ближе к Улановой, Таня свою квартиру и квартиру мамы поменяла на одну — в высотном доме. А когда мама умерла, произвела второй обмен, в результате чего она и Галина Сергеевна перебрались в четырехкомнатную квартиру.
Из нее Татьяна ушла в больницу с диагнозом “рак” — и не вернулась. “Она была мне помощницей, другом, дочкой, — призналась Галина Сергеевна, похоронив Таню. — Я как будто ребенка потеряла. Но мне еще в юности родители сказали: “Галя, ты ни в коем случае никогда не должна иметь детей. Либо сцена, либо дети”.
…Опустевшая квартира Улановой и Агафоновой будет музеем. Большой театр от музея отказался. Ему не до Галины Сергеевны. Мемориальной доски на доме нет, а кому, как не ей, выражать самые почетные знаки внимания…
Мужчины и женщина в судьбе Галины Улановой
«Я не хочу танцевать!» — плакала 9-летняя Галя Уланова, когда родители-танцоры отдали ее в Петроградское театральное училище. С раннего детства сопровождавшая отца на рыбалках, она гораздо сильнее хотела стать моряком, чем балериной. Но Мария и Сергей Улановы были непреклонны: только балет.
На ленинградской сцене
Ее учеба выпала на голодные годы после революции. Неотапливаемые репетиционные залы, женский коллектив с его сплетнями и ссорами, нелюбимое поначалу занятие и собственная мама в роли преподавателя — так начинался путь Галины Улановой в профессиональный балет. Но чувство долга оказалось сильней обстоятельств, и вскоре Галя стала лучшей ученицей на курсе. В выпускном спектакле она танцевала ведущую партию Сильфиды из балета «Шопениана» (ею же через много лет она попрощается со сценой). Родители не ошиблись, когда решили сделать из дочери балерину — сразу после выпуска Уланову приняли в Ленинградский театр оперы и балета.
Почти сразу она стала знаменитостью: об Одетте в исполнении Галины Улановой писали газеты, а ведь ей едва исполнилось 19 лет. Немногословная, избегающая больших компаний и театральных сборищ, новоявленная прима не была красавицей. Но когда она выходила на сцену, зал замирал. «Уланова — это огромно, это душа искусства, сама поэзия, сама музыка», — емко сформулирует это позднее великий режиссер Сергей Эйзенштейн. Сама себя она называла «лиричной» героиней, но и в исполнении трагедий ей не было равных. Ее партия Жизели и сейчас считается никем не превзойденной.
Почему эта юная тонкая девушка с самого начала своей блестящей карьеры так точно передавала человеческие страдания? Возможно, потому что чувствовала — жизнь предоставит их ей в избытке.
Старшие мужчины
Галине было всего 17 лет, когда она стала жить гражданским браком с концертмейстером Исааком Меликовским. Этот маленький лысеющий мужчина был гораздо старше Улановой — но чем-то привлек юную балерину. Брак долго не продержался, но Меликовский оказался лишь первым в списке мужей, едва ли не годящихся ей в отцы. Следующим — и единственным официальным — был актер Юрий Завадский. Признанный талант и искушенный красавец, он пользовался большим успехом у женщин. Но увидев на отдыхе в подмосковном санатории балерину Уланову, Завадский так потерял голову, что поехал в Ленинград добиваться ее руки и сердца.
Галина Уланова и Юрий Завадский (РИА Новости/Анатолий Гаранин)
Она поддалась. Брак вышел странным: муж и жена жили в разных квартирах и никак не могли прийти к согласию в самом главном. Уланова не собиралась жертвовать театром ради семьи, Завадскому не хватало ее внимания. Когда началась война, и Уланову вместе с труппой эвакуировали в Казахстан, их дороги разошлись окончательно. Развод оформили уже после войны, но до конца жизни Завадский ходил на все ее спектакли и часто приходил по вечерам в гости выпить чаю.
Короткое счастье
Хотела ли Уланова детей? В одном из своих последних интервью балерина призналась, что это едва ли не единственное, о чем она, возможно, жалеет. Но по поводу материнства у нее состоялся жесткий разговор с родителями. «Балерина не должна иметь детей, если не хочет распрощаться со своей сценической жизнью», — этой фразой Мария Уланова фактически запретила своей дочери рожать. И Галина послушно делала аборты.
Ей было 39, когда она познакомилась с актером и режиссером Ленкома Иваном Берсеневым. К тому времени Уланова уже была примой Большого театра и жила в Москве. Ни разница в возрасте в 20 лет, ни его долгий счастливый брак с Софьей Гиацинтовой не могли удержать их друг от друга. Берсенев ушел от жены. Уланова танцевала на сцене любовь так, как никогда прежде. Им суждено было быть вместе коротких два года. В 1951 году Берсенев скончался. У его гроба стояли две безутешные женщины — законная жена и великая балерина.
Последнюю попытку построить счастье с мужчиной Уланова предприняла с главным художником Большого Вадимом Рындиным. Эти отношения закончились вместе с ее карьерой танцовщицы. С детства воспитанная в строгих ограничениях балета, Уланова не терпела распущенности, а Рындин пил, и с годами все больше.
Устав от его запоев, она закрыла перед ним дверь, предпочтя одиночество. Но оказалось, что судьба еще может преподносить сюрпризы.
Друг или дочь?
Галина Уланова закончила выступать на сцене в статусе абсолютной легенды мирового балета. В 46 лет она выехала на первые зарубежные гастроли Большого театра. Вена и Лондон рукоплескали ей стоя, британские газеты писали, что такого успеха не было со времен выступлений Анны Павловой.
В 50 лет она попрощалась со сценой, но осталась за кулисами. До конца жизни она работала в Большом педагогом-репетитором. И упорно хранила молчание о своей жизни, крайне неохотно общаясь с журналистами. Единственной, кто сумел ее разговорить, стала журналистка Татьяна Агафонова. Она снимала многосерийный фильм о Галине Улановой, и, раз за разом приходя на интервью, становилась все ближе и ближе к легендарной балерине.
Не умеющая готовить и вести хозяйство, Уланова с радостью приняла не только горячие обеды, которые приносила Агафонова, но и ее саму. Вскоре журналистка стала ее личным секретарем, домработницей и компаньонкой одновременно. Старые друзья из мира балета постепенно пропали с горизонта Улановой. Была ли Агафонова для нее только другом или заменила дочь, которой у балерины никогда не было? Мы никогда этого не узнаем — после смерти Галины Улановой в ее доме не обнаружили ни одного свидетельства, проливающего свет на эти отношения.
Татьяна была единственным близким человеком балерины, младше ее самой — почти на 20 лет. Но из них двоих именно она скончалась первой. В 1994 году за считанные месяцы Агафонова сгорела от рака. Эту утрату Галина Уланова переживала очень тяжело: сама омывала тело подруги, украшала ее гроб, а после похорон долго боролась с затяжной депрессией. Ей было уже за 80, но до конца жизни Уланова больше никого к себе не подпустила, вновь вернувшись к скромному меню из овощей и бутербродов, которые умела готовить сама. В марте 1998 года, не дожив двух лет до 90-летнего юбилея, она скончалась. Великая балерина, так и оставшаяся для всех загадкой.