храм воскресения словущего в москве в брюсовом переулке
Храм Воскресения Словущего на Успенском вражке
Cтраница храма Воскресения Словущего на Успенском вражке, г.Москва, Брюсов пер., 15/2.
Просто о Православии.
События, история, фотографии.
Храм Воскресения Словущего на Успенском Вражке — православный храм в историческом центре Москвы. Посвящён празднику Обновления Храма Воскресения Христова в Иерусалиме (Воскресения словущего). Относится к Центральному благочинию Московской городской епархии.
Настоятель храма — протоиерей Николай Балашов.
Храм Воскресения Словущего на Успенском вражке запись закреплена
Храм Воскресения Словущего на Успенском вражке запись закреплена
Дорогие друзья, наша молодёжь!
Спешим порадовать Вас, что помощником настоятеля по молодёжному служению назначен самый молодой член нашего клира диакон Димитрий Богута!
Первая встреча с новым руководителем запланирована на 11 апреля в воскресенье после поздней литургии в нашем приходском доме.
Показать полностью.
Он расскажет о планируемой молодежной работе нашего прихода и ответит на интересующие вопросы.
Храм Воскресения Словущего на Успенском вражке запись закреплена
Молебен о даровании супружества будет отслужен в нашем храме сегодня, 9 марта, по окончании вечернего богослужения (около 19:30), по благословению нашего настоятеля протоиерея Николая Балашова, при участии народного хора.
Приглашаются все заинтересованные!
__
#VSLOV
Храм Воскресения Словущего на Успенском вражке запись закреплена
Обращение Патриарха Московского и всея Руси КИРИЛЛА по поводу Международного Дня редких (орфанных) заболеваний
Дорогие братья и сестры!
В этом году 28 февраля отмечается Международный день редких заболеваний. Эти недуги трудно диагностировать, они требуют серьезного и часто дорогостоящего лечения. Люди, страдающие данными заболеваниями, а также их близкие нередко вынуждены обращаться за помощью в различные благотворительные организации, а также ко всем неравнодушным.
Показать полностью.
Очень рад, что теперь государство сможет в большей степени поддерживать такие семьи. В начале года Указом Президента России создан благотворительный фонд “Круг добра”. Его возглавил основатель первого в стране детского хосписа протоиерей Александр Ткаченко. Фонд будет оказывать помощь детям с редкими и тяжелыми заболеваниями.
Человеческий ум и слово умолкают перед тайной страданий. Мы верим только, что они не бессмысленны, хотя в полной мере познать этот смысл нам не дано. Не будем забывать, что доброта, милосердие, мужество и многие другие качества, которые и делают нас людьми, проявляются более всего в сложные, скорбные моменты жизни.
Призываю всех нас вознести в этот день особые молитвенные прошения, дабы Человеколюбивый Господь благословил труды тех, кто разделяет с недугующими трудности лечения, пребывая у постели больных и утешая их словом, вниманием и заботой, а также ниспослал укрепление сил всем, кто несет тяжелый крест редкого заболевания.
Воспоминания. Брюсовский храм
На этот праздник народу всегда было полно. Кстати, Колчицкий очень ревновал народ к этому празднику. Чашу его терпения переполнил такой случай: его матушка — матушка Варвара, — тоже пошла на этот праздник и, притом, что толпа стояла на улице, попыталась сквозь нее пробиться, говоря: «Я матушка о. протопресвитера!» — «Ну и что же? — ответили ей. — Места-то все равно нет!» Она пожаловалась, и после этого Колчицкий заказал точную копию с иконы, повесил ее в Елоховском и сам стал служить в этот день. Часть народа ходила туда.
Я начал служить акафисты в этом храме с 1963 г. Церковь тогда была под угрозой сноса, — и это был уже второй натиск. Первый имел место в 1930-е гг., и тогда храм отстояли артисты Художественного театра во главе со Станиславским. А тогда, в 1963 г., Патриарх благословил мне раз в месяц служить в этом храме акафисты, и я стал там регулярно мелькать. Вообще же место моего служения в те годы было другое. В 1963 г., с июля по октябрь, я был настоятелем Елоховского собора, а потом в течение ряда лет служил в Новодевичьем.
Потом в 1971 г., когда Патриарх Пимен вызвал из Ленинграда владыку Серафима, назначил его митрополитом Крутицким и Коломенским, и попросил меня уступить ему Новодевичий, потому что у него были больные ноги, и ему трудно было бы ездить в какую-то другую церковь. Я спросил: «А где же мне служить?» — «А вы будете со мной в соборе, да и без меня, пожалуйста, служите». Через некоторое время он предложил мне на выбор три места: Сокол, Сокольники и Хамовники. Я тогда сказал: «Сокол и Сокольники, пожалуй, не потяну по слабости здоровья. Объем там огромный, народу много, а у меня голос от природы слабый, и напрягать его я не люблю. А в Хамовниках уже сложилась своя жизнь, я там буду лишний». И попросил себе Брюсовский храм.
Сокол и Сокольники всегда были богатейшими храмами Москвы, и то, что Патриарх Пимен мне их предложил, было своего рода материальной поддержкой. Но я с церкви никогда денег не брал, так что мне это было безразлично. В Хамовниках действительно была своя жизнь. Там служил замечательный настоятель, о. Павел Лепехин, сложилась своя община. И хотя после него священники менялись, дух сохранялся. Но не только это было причиной моего нежелания. Церковь эта довольно «мучительная»: душная, с низкими сводами. Я служил там на «Споруч-ницу грешных», и службы эти всегда были очень тяжелы: народу тьма, икона маленькая, и все к ней стремятся подойти. Храм двухъярусный, но и по второму ярусу не пройдешь.
Насчет Брюсова Патриарх не отказал, но время шло, а благословения его тоже не было. С октября по январь шло согласование. Какие-то силы препятствовали моему вселению туда. Конечно, это могли быть и служители: так как храм приходской, а архиерей в храме это неудобство для всех. Но настоятелем тогда был о. Владимир Елховский, и я не думаю, что препятствия исходили от него.
Прежде, чем стать священником, о. Владимир был офицером, военным инженером. Вскоре после окончания войны явился в Чистый переулок, как был, в своей фронтовой гимнастерке. Тут же потребовал: «Доложите обо мне Патриарху», — и заявил, что хочет быть священником. Таким визитом были невероятно удивлены, но ему повезло. Патриарх принял его, и вскоре он был рукоположен и получил храм. Военную простоту и прямоту в общении он сохранил навсегда. Он и в службе долго не мог избавиться от военных привычек. Когда его только рукоположили, у него даже возгласы звучали по-армейски, выходя на амвон, он по-военному командовал: «Ми-р-р всем!» Со временем это стало менее заметно. О. Владимир шутил, что церковные награды — митру, палицу, набедренник, право служить с отверстыми Царскими вратами нужно давать все сразу — молодым священникам, пока им всего этого еще очень хочется. А потом постепенно отнимать по одной, и уж в качестве последней награды священнику надо предоставлять право служить с закрытыми Царскими вратами, чтобы старенький батюшка мог и посидеть, если совсем устал.
Церковного старосту за богослужением у нас поминают как «ктитора». Это старый термин, но в советское время произошла его трагикомическая метаморфоза. Исторически ктитор — это тот, кто вносил средства на содержание храма или монастыря. Им мог быть император или богатый купец, — во всяком случае, тот, кто давал деньги. А в нашей действительности ктитор стал должностным лицом и либо избирался общиной, либо назначался исполкомом. Это был чиновник на жаловании и зависел он от того, сколько может взять из церковной кассы. Безусловно, были и очень хорошие старосты, которые самоотверженно увеличивали церковную кассу своими заботами, питаясь от нее в соответствии со своими минимальными нуждами, по совести, но были и те, кто, не внося ничего, разрушал тем самым и приход, и храм.
Со временем храму было передано помещение во дворе. Это был деревянный барак — судя по всему, самострой времен гражданской войны. Пол в нем был земляной, поверх земли когда-то были положены доски, которые от старости сгнили. В советское время в этом доме жили какие-то люди, не имеющие никакого отношения к храму. У них было только электричество и, кажется, газ, не было даже канализации. Общественная уборная находилась под алтарем храма, там, где сейчас мастерская. При храме не было никаких особых помещений, только комнатка для священников — там, где сейчас находится ризница, и еще была буквально фанерная пристроечка уборщицы Евдокии Степановны и матушки Евдокии, — где сейчас находится умывальник.
И вот, наконец, барак был передан Издательскому отделу. Решение было принято на уровне секретаря ЦК и не прошло всех необходимых инстанций, — поэтому на дом и сейчас нет документов. Получив помещение, я сразу начал в нем международную работу: стал водить туда иностранные делегации и послов. Они видели земляной пол и ужасались: в каком виде центр церковной просветительской деятельности. Информация стала просачиваться за границу. Тогда власти стали предъявлять мне претензии, что я «веду пропаганду». По этому поводу у меня был разговор с Куроедовым, и я сказал, что, действительно, нельзя же вести просветительскую работу в таких условиях. Он согласился. Тогда я спросил:
— Вы можете разрешить построить новый дом?
— А не знать, что он строится, можете?
— А какое время? Неделю?
— Ну, день. За день управитесь?
Поэтому дом построен без всякого проекта и нигде не проходил утверждения — любая инстанция могла наложить вето. Управились и с разборкой старого дома и с постройкой нового за выходные — с вечера пятницы до утра понедельника. А Куроедов все время сидел и трясся, не позвонят ли с вопросом, что происходит. Но все обошлось. Вообще Куроедов был неплохой человек. Я до сих пор чту его память и в день его смерти вместе с его женой и дочерью посещаю его могилу. Похоронен он на Митинском кладбище. В нем было много черт партийного работника, но было и другое. Он многое понимал и во многом шел навстречу, с ним всегда можно было договориться. Уже позднее, после того, как он был уволен со своей должности, он признался: «Владыка, я же мальчишкой в храме прислуживал!» То же можно сказать и о Карпове. Это была очень интересная фигура с определенным внутренним багажом благородства. Хотя он и был чекистом, участвовал в изъятии церковных ценностей в 20-е гг.
Со временем я почувствовал необходимость вывезти хор за рубеж — надо было познакомить западную публику с нашим пением. Но сделать это в те годы было нелегко. Я разговаривал с синодалами — безрезультатно. Все говорили, что никто не пропустит. Мы тогда уже вывозили выставки, но я понимал, что одни молчаливые картины или фотографии впечатления не производят. Наконец, пошел к Куроедову. «Вот — говорю, — Владимир Алексеевич, выставка 150 квадратных метров, а что мне делать с двумя экскурсоводами?» — «А что, мало? Ну, так возьмите больше» — «Больше… но сколько можно?» — «А сколько нужно?» — «Да вот, двадцать два человека…» — «Ну и берите!» — «Да, но ведь вы знаете, как, русские люди, как выпьют, запоют…» — «Ну и пусть поют!» Когда же в газетах появилось сообщение, что в Нюрнберге произвел фурор хор, приехавший с архиепископом Питиримом, все заахали «Что? Как? Какой хор?» Но дело было уже сделано.
В тот, первый наш выезд в Германию я очень волновался и по другому поводу: Германия — очень музыкальная страна. Там есть такие коллективы — просто обычные работающие люди. Днем он, скажем, слесарь-сборщик. А вечером они собираются в клуб и играют классический репертуар на различных музыкальных инструментах: струнных, духовых. В домах у них везде фортепиано. Я думал, что будет очень трудно нам получить признание. Но меня успокоили, сказав, что наш репертуар и по содержанию, и по исполнению, намного превосходит этот общий фон. Действительно, когда состоялся первый концерт, успех был сенсационным. Мы проехали более тридцати городов Германии с фотовыставкой и с концертным сопровождением. Ведь наша церковная музыка несет в себе все богатство и древних распевов, и классики со времен Возрождения.
Афганский вопрос
Когда в январе 1980 года я приехал в Германию, меня забросали вопросами: зачем мы вошли в Афганистан. Я тогда имел смелость сказать, что мы оттуда просто не выходили.
Исход афганской войны для меня был ясен с самого начала. Афганистан — страна с особым родовым укладом. В детстве мне запомнилась одна прочитанная книга, в которой русский путешественник, беседуя с афганцем и интересуясь условиями их жизни, спросил, чем они питаются. В ответ был перечислен очень скудный набор: лепешка, иногда — барашек с какими-то горькими приправами, — все очень просто. Но удивительнее всего было другое. «А что вы пьете?» — спросил путешественник. — «Воду». — «Ну, понятно, воду, но что все-таки?» — «Воду», — повторил афганец, не поняв вопроса. Тогда русский путешественник, бывалый, знаток Азии, Востока, уточнил: может быть чай или еще что-то — там было какое-то перечисление. Оказалось, что чай пьют только больные, здоровые люди пьют воду, а об алкоголе у них и речи не было.
Со временем у меня появился и более основательный интерес: изучая русскую политику в отношении южных стран
Китая, Индии, Персии, куда в Первую мировую войну был даже послан отряд горных стрелков, я понял, что Афганистан — особая модель человеческого общества, с которой можно жить только в добрососедских отношениях, поэтому неудача британского колониализма была заранее предрешена, а русская политика в отношении Афганистана раньше строилась на глубоком понимании уклада жизни, который отличал эту страну. Русское присутствие в Афганистане было всегда — оно было мирным, дружественным, на основе взаимных интересов. В годы революционного перелома, 1917—1921, с Афганистаном у нас не было басмаческих проблем, а афганский рынок очень поднялся за счет русского имущества, которое сплавляла туда новая власть.
Таким образом, воевать в Афганистане было делом заведомо безнадежным. Вторым фактором был так называемый «вьетнамский синдром».
Вспоминаю, как мы принимали у нас на Погодинской делегацию ветеранов Вьетнама из Соединенных Штатов, и руководитель делегации выразил удивление, что иерарх высокого ранга занимается этой проблемой, в то время как религиозные организации США ничем подобным не интересуются. Для меня внимание к воинам-«афганцам» было делом совести и гражданского понимания проблемы. Поэтому, когда в 1989 году я стал депутатом, первый вопрос, который я поставил нашему высокому руководству, был вопрос о положении участников афганской кампании.
Несколькими годами раньше я познакомился с Александром Александровичем Котеневым. Он тогда занимался историей Великой Отечественной войны, работал в архивах, я консультировал его по вопросам, связанным с Церковью, и мы подружились. Я поделился с ним своими соображениями и мы решили, что надо повернуться к этой проблеме независимо от того, будет она получать поддержку или нет.
Тогда мы организовали концерт нашего церковного хора (в доме литераторов на Большой Никитской) в поддержку воинов-«афганцев» — поддержка была не столько материальная, сколько чисто идейная. Вскоре после этого родился союз воинов-«афганцев», и я с честью берегу в своем сейфе билет № 2 (первый номер был у Котенева). Ряд акций мы смогли провести самостоятельно, а потом вошли в контакт с благотворительными организациями Запада и, в частности, в Италии получили помощь для инвалидов — колясками. На этой основе нашей делегацией была направлена миссия благодарности в Италию, в Рим. Делегацию принимал папа Иоанн Павел II. Я не счел возможным иметь с ним встречу, поскольку в это время сильно обострились отношения католиков и униатов с православными на Западной Украине, но нашу делегацию римский первосвященник принял очень внимательно, состоялась беседа, и дальше эта работа продолжалась, несмотря ни на какие конфессиональные различия. В Италии есть благотворительная организация (некоторое время ее возглавлял кардинал Мартини, передавший затем руководство другим лицам) — она занимается подобными проблемами как внутри собственной страны, так и за ее пределами. Мы получали от них помощь, некоторые инвалиды выезжали в Италию на протезирование. Вершиной нашей деятельности стало создание «Дома Чешира» в Солнцеве.
Теперь, вспоминая этот пройденный путь, я могу сказать, что мы не сделали того, чего хотели, — в этом была и наша вина, — но я продолжаю поддерживать дружеские отношения со многими «афганцами»; ежегодно 27 декабря мы совершаем в нашем храме панихиду о погибших, отмечаем молитвой и дату вывода войск из Афганистана. В трудный для меня период реорганизации Издательского отдела Александр Александрович Котенев на некоторое время принял меня и моих сотрудников в Царицыне. И я, насколько позволяют силы и возможности, остаюсь верным другом тех, кто прошел эти огненные смерчи.
[1] — Несколько лет мы с ним сосуществовали, а затем Господу было угодно вмешаться: в храме случился пожар. Пожар случился днем, а загорелось от свечи. Одна женщина, у которой сын куда-то сдавал экзамены, наставила целый подсвечник свечей перед «Взысканием погибших». После службы Евдокия Степановна, главная «блюстительница» иконы, куда-то ушла, свечи догорали, что-то упало на ковер… Я тогда куда-то уезжал, куда — не помню. Когда вернулся, о. Владимир сообщил мне о том, что случилось. Я сразу же поехал в храм. Горел даже иконостас, у «Взыскания погибших» лопнуло стекло, икона была вся черная, но осталась цела. Вышло так, что еще до пожара я приготовил документы, свидетельствующие о том, что в храме неисправна проводка, но староста на них никак не реагировал. Когда начали расследовать причины пожара, на это обратили внимание — тогда-то и удалось его «спихнуть».
[2] — Дирижировали в старину сжатой рукой и вообще очень незаметно, без лишних движений. До революции был случай, когда наш Синодальный хор пригласили в Милан. Все посмеивались: нашли кому искусство показывать! Но хор имел невероятный успех, особенно после случая, когда в зале внезапно погас свет. В полной темноте хор продолжал петь чисто и не сбиваясь. Когда свет зажегся вновь, все встали и аплодировали стоя.
[3] — Зато он рассказывал такой эпизод. В 1952 г. проводилась большая церковная конференция в защиту мира, для участников был организован концерт и Козловского попросили выступить. «Хорошо, — сказал он, — только я спою то, что хочу». Кураторы наши насторожились: как так, без согласования. А он — категорически: либо я пою, что хочу, либо вообще не пою. В конце концов разрешили. И спел он… на слова Некрасова: «Сейте разумное, доброе, вечное…» У меня с ним были хорошие отношения, и однажды мы совместно совершили поездку в Ярополец, на могилу гетмана Дорошенко, где Иван Семенович «спевал» украинские песни…
Храм Воскресения Словущего на Успенском Вражке (Москва)
Мiръ Россия Москва Храм Воскресения Словущего на Успенском Вражке (Москва)
Храм Воскресения Словущего на Успенском Вражке — православный храм в историческом центре Москвы. Посвящён празднику Воскресения Словущего. Относится к Центральному благочинию Московской городской епархии.
Содержание
История [ править ]
В самом сердце Москвы, в тихом Брюсовом переулке, между улицами Тверской и Большой Никитской находится замечательный старинный храм, который носит необычное название Воскресения Словущего на Успенском вражке. «Воскресение Словущее» – такое загадочное, не каждому понятное название. Оно означает, что церковь слывет, прозывается Воскресной. Главная христианская Святыня, главный христианский храм — это храм Воскресения Господа Нашего Иисуса Христа в Иерусалиме. Он был «обновлен», т.е. возрожден святыми равноапостольными Константином и Еленой в 355 году на Голгофе — на месте страданий Христовых и обретения Животворящего Креста. После вольных страданий и Крестной смерти Господа и Спаса нашего Иисуса Христа священное место Его страданий долго попиралось язычниками. До 326 года на этом святом месте стоял языческий храм Венеры, поэтому освящение нового храма стало возрождением, «обновлением» поруганной святыни.
С того времени и поныне Святая Церковь ежегодно 13/26 сентября воспоминает это величайшее для всех христиан событие, а наш храм построен в память о нем. У этого праздника есть одна очень интересная особенность — в этот день в храмах, освященных в честь Воскресения Словущего, служба совершается как на Пасху — пасхальным чином, торжественно восклицается: «Христос воскресе! – Воистину воскресе!». Представляете, как необычно выглядит пасхальный Крестный ход, который ведут священники в красных пасхальных облачениях с пасхальными трисвешниками в руках, на фоне осенней листвы! Воскресение Словущее — это символ обновления духовной жизни человека, знаменующее собой воскресение.
Многовековая (начиная с XVII века) история храма увлекательна, таинственна и, конечно же, промыслительна. Уцелевший в советский период храм, не только не был закрыт, но и не прекращал своего молитвенного служения в очень тяжелые для всего русского народа годы, неся возложенную на него Промыслом Божиим духовную миссию – окормлять православных людей, объединённых под омофором Русской Православной Церкви, утешать в земных скорбях и помогать найти дорогу на Небо.
Храм расположен в квартале, где всегда проживала творческая интеллигенция столицы: рядом находятся Дом композиторов и Дом художников, в нескольких минутах ходьбы — Консерватория. Поэтому, прихожанами Храма всегда были люди искусства и науки, писатели и общественные деятели, актеры и режиссеры. В советское время в нашем храме можно было за богослужениями видеть певца Ивана Козловского, актеров Иннокентия Смоктуновского и Владимира Заманского, выдающихся певцов отечественной оперы братьев Пироговых, театрального режиссера и актера Константина Станиславского, артиста оперы Сергея Мигая, советскую оперную певицу Антонину Нежданову, солистку Большого театра Марию Петровну Максакову и многих других всемирно известных деятелей культуры и искусства, которые вошли в историю нашего храма и во многом, благодаря которым в тяжелое для Церкви советское время храм не был закрыт.
В каждый воскресный и праздничный день храм Воскресения Словущего был переполнен молящимися, а в пасхальную ночь все примыкающие к нему улицы заполнялись народом, стоявшим с зажженными свечами. Имеются данные о том, что на Пасху 15/16 апреля 1944 года в нашем храме было 2500 человек!
На протяжении четырех десятилетий в храме Воскресения Словущего служил митрополит Волоколамский и Юрьевский Питирим.
В службах, которые совершал владыка Питирим, тогда архиепископ Волоколамский, раскрывалась глубокая любовь владыки к Богу и Церкви — любовь, которую он унаследовал от своего отца-священника, от своего духовного отца преподобного Севастиана Карагандинского и от своего наставника Святейшего Патриарха Алексия I.
Служение владыки Питирима было всегда торжественным, величественным и в то же время глубоко молитвенным. Многие люди искусства и науки, писатели и общественные деятели, актеры и режиссеры приходили в этот храм специально для того, чтобы послушать проповеди и беседы митрополита Питирима. Многие становились его духовными чадами. Здесь же он возглавлял отпевание многих выдающихся деятелей русской культуры: Сергея Бондарчука, Евгения Евстигнеева, Олега Борисова и многих других.
Современное состояние [ править ]
Храм расположен в квартале, где всегда проживала творческая интеллигенция столицы: рядом находятся Дом композиторов и Дом художников, в нескольких минутах ходьбы — Консерватория. Поэтому, прихожанами Храма были люди искусства и науки, писатели и общественные деятели, актёры и режиссёры. В советское время в храме можно было за богослужениями видеть певца Ивана Козловского, актёров Иннокентия Смоктуновского и Владимира Заманского, певцов отечественной оперы братьев Пироговых, театрального режиссёра и актёра Константина Станиславского, артиста оперы Сергея Мигая, оперную певицу Антонину Нежданову, солистку Большого театра Марию Максакову и многих других деятелей культуры и искусства, во многом благодаря которым в тяжёлое для Церкви советское время храм не был закрыт.
В настоящее время при храме существуют: детская и взрослая воскресные школы, курсы фотографии, курсы изучения церковнославянского языка и прочее.
Описание [ править ]
Здание храма (бесстолпный одноглавый четверик) — типично для «уличанской» церкви и представляет собой характерный образец небольшого посадского храма XVII века. Стены его завершаются декоративными полукруглыми закомарами с нишками; скромные наличники окон, угловые пилястры с полуколонками, строгий по профилю карниз, колончатый пояс на глухом, без окон, барабанчике главы — все архитектурные детали его убранства. Только общие пропорции и рисунок оконных обрамлений говорит, что строил храм незаурядный и опытный зодчий.
От первоначальной композиции здания сохранились лишь небольшой двусветный четверик храма и трёхчастная апсида, а широкая двухпридельная трапезная в стиле классицизма и колокольня, примыкающие с запада, возведены в 1816—1820 годах. Некогда пятиглавый четверик храма сохранил завершение стен широким антаблементом с поясом крупных кокошников и цилиндрический барабан центральной главы, украшенный аркатурой. Трапезная с овальными в плане приделами обработана на боковых фасадах рустованными на углах ризалитами с пилястровыми портиками, завершёнными фронтонами.
Раскрытие старой (белокаменной) стены храма сделано реставраторами на южной стене храма.
Интерьер главного храма (высота от пола до верхней точки свода около 15 м) освещён двумя ярусами окон. Стены и своды покрыты масляной росписью, неоднократно поновлявшейся, но в основе своей сохраняющей композиции, восходящие, по-видимому, к последней трети XIX века. Свод украшен лепным и живописным орнаментом в стиле 1870—1880 годов. Существующие ныне белые с позолотой резные иконостасы относятся, насколько можно судить по их стилю, к самому концу XIX века.
Святыни [ править ]
Престольные праздники [ править ]
Как добраться [ править ]
Адрес: Брюсов пер., 15/2, Москва, 125009
Проезд: станция метро “Охотный ряд”, «Пушкинская», «Тверская», далее пешком
По вопросам, связанным с расписанием богослужений и по общим вопросам обращайтесь по телефону: +7 (495) 629-6616
По вопросам веры и подготовки к таинствам (крещения, венчания и проч.) приходской консультант Сергей Иванович ежедневно с 12 до 18 часов в храме или по телефону: +7(916) 325-3644
По вопросам оказания материальной помощи, а также желающим пожертвовать вещи для нуждающихся звонить в Социальную службу: +7 (909) 922-2096 (номер также доступен в программах Viber и WhatsApp)
Телефон дежурного священника: +7 (915) 218-7199