быть может исчезнет скоро с лица земли и сам собор

Нотр-Дам де Пари

Несколько лет тому назад, осматривая Собор Парижской Богоматери или, выражаясь точнее, обследуя его, автор этой книги обнаружил в темном закоулке одной из башен следующее начертанное на стене слово:

Эти греческие буквы, потемневшие от времени и довольно глубоко врезанные в камень, некие свойственные готическому письму признаки, запечатленные в форме и расположении букв, как бы указывающие на то, что начертаны они были рукой человека средневековья, и в особенности мрачный и роковой смысл, в них заключавшийся, глубоко поразили автора.

Он спрашивал себя, он старался постигнуть, чья страждущая душа не пожелала покинуть сей мир без того, чтобы не оставить на челе древней церкви этого стигмата преступлений или несчастья.

Позже эту стену (я даже точно не припомню, какую именно) не то выскоблили, не то закрасили, и надпись исчезла. Именно так в течение вот уже двухсот лет поступают с чудесными церквами средневековья. Их увечат как угодно — и изнутри и снаружи. Священник их перекрашивает, архитектор скоблит; потом приходит народ и разрушает их.

И вот ничего не осталось ни от таинственного слова, высеченного в стене сумрачной башни собора, ни от той неведомой судьбы, которую это слово так печально обозначало, — ничего, кроме хрупкого воспоминания, которое автор этой книги им посвящает. Несколько столетий тому назад исчез из числа живых человек, начертавший на стене это слово; исчезло со стены собора и само слово; быть может, исчезнет скоро с лица земли и сам собор.

Это слово и породило настоящую книгу.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Продолжение на ЛитРес

Читайте также

ПАРИ. История тринадцатая

Глава 13. Интересные личности (продолжение): Граф де Пари, Леди де Бэз (миссис Лэнггри)

Глава 13. Интересные личности (продолжение): Граф де Пари, Леди де Бэз (миссис Лэнггри) Одно время меня часто навещал пожилой и вежливый француз, который с энтузиазмом интересовался моей системой чисел и диаграммами, с помощью которых я вычислял даты важных событий в жизни

Источник

ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН: Собор Парижской Богоматери

НАСТРОЙКИ.

СОДЕРЖАНИЕ.

СОДЕРЖАНИЕ

Собор парижской богоматери

Несколько лет тому назад, осматривая Собор Парижской Богоматери или, выражаясь точнее, обследуя его, автор этой книги обнаружил в темном закоулке одной из башен следующее начертанное на стене слово:

Эти греческие буквы, потемневшие от времени и довольно глубоко врезанные в камень, некие свойственные готическому письму признаки, запечатленные в форме и расположении букв, как бы указывающие на то, что начертаны они были рукой человека средневековья, и в особенности мрачный и роковой смысл, в них заключавшийся, глубоко поразили автора.

Он спрашивал себя, он старался постигнуть, чья страждущая душа не пожелала покинуть сей мир без того, чтобы не оставить на челе древней церкви этого стигмата преступлений или несчастья.

Позже эту стену (я даже точно не припомню, какую именно) не то выскоблили, не то закрасили, и надпись исчезла. Именно так в течение вот уже двухсот лет поступают с чудесными церквами средневековья. Их увечат как угодно – и изнутри и снаружи. Священник их перекрашивает, архитектор скоблит; потом приходит народ и разрушает их.

И вот ничего не осталось ни от таинственного слова, высеченного в стене сумрачной башни собора, ни от той неведомой судьбы, которую это слово так печально обозначало, – ничего, кроме хрупкого воспоминания, которое автор этой книги им посвящает. Несколько столетий тому назад исчез из числа живых человек, начертавший на стене это слово; исчезло со стены собора и само слово; быть может, исчезнет скоро с лица земли и сам собор.

Это слово и породило настоящую книгу.

Триста сорок восемь лет шесть месяцев и девятнадцать дней тому назад парижане проснулись под перезвон всех колоколов, которые неистовствовали за тремя оградами: Сите, Университетской стороны и Города.

Между тем день 6 января 1482 года отнюдь не являлся датой, о которой могла бы хранить память история. Ничего примечательного не было в событии, которое с самого утра привело в такое движение и колокола и горожан Парижа. Это не был ни штурм пикардийцев или бургундцев, ни процессия с мощами, ни бунт школяров, ни въезд «нашего грозного властелина короля», ни даже достойная внимания казнь воров и воровок на виселице по приговору парижской юстиции. Это не было также столь частое в XV веке прибытие какоголибо пестро разодетого и разукрашенного плюмажами иноземного посольства. Не прошло и двух дней, как последнее из них – это были фландрские послы, уполномоченные заключить брак между дофином и Маргаритой Фландрской, – вступило в Париж, к великой досаде кардинала Бурбонского, который, в угоду королю, должен был скрепя сердце принимать неотесанную толпу фламандских бургомистров и угощать их в своем Бурбонском дворце представлением «прекрасной моралитэ, шутливой сатиры и фарса», пока проливной дождь заливал его роскошные ковры, разостланные у входа во дворец.

Тем событием, которое 6 января «взволновало всю парижскую чернь», как говорит Жеан де Труа, – было празднество, объединявшее с незапамятных времен праздник Крещения с праздником шутов.

В этот день на Гревской площади зажигались потешные огни, у Бракской часовни происходила церемония посадки майского деревца, в здании Дворца правосудия давалась мистерия. Об этом еще накануне возвестили при звуках труб на всех перекрестках глашатаи парижского прево, разодетые в щегольские полукафтанья из лилового камлота с большими белыми крестами на груди.

Заперев двери домов и лавок, толпы горожан и горожанок с самого утра потянулись отовсюду к упомянутым местам. Одни решили отдать предпочтение потешным огням, другие – майскому дереву, третьи – мистерии. Впрочем, к чести исконного здравого смысла парижских зевак, следует признать, что большая часть толпы направилась к потешным огням, вполне уместным в это время года, другие – смотреть мистерию в хорошо защищенной от холода зале Дворца правосудия; а бедному, жалкому, еще не расцветшему майскому деревцу все любопытные единодушно предоставили зябнуть в одиночестве под январским небом, на кладбище Бракской часовни.

Народ больше всего теснился в проходах Дворца правосудия, так как было известно, что прибывшие третьего дня фландрские послы намеревались присутствовать на представлении мистерии и на избрании папы шутов, которое также должно было состояться в большой зале Дворца.

Нелегко было пробраться в этот день в большую залу, считавшуюся в то время самым обширным закрытым помещением на свете. (Правда, Соваль тогда еще не обмерил громадную залу в замке Монтаржи.) Запруженная народом площадь перед Дворцом правосудия представлялась зрителям, глядевшим на нее из окон, морем, куда пять или шесть улиц, подобно устьям рек, непрерывно извергали все новые потоки голов. Непрестанно возрастая, эти людские волны разбивались об углы домов, выступавшие то тут, то там, подобно высоким мысам в неправильном водоеме площади.

Посредине высокого готического[2] фасада Дворца правосудия находилась главная лестница, по которой безостановочно поднимался и спускался людской поток; расколовшись ниже, на промежуточной площадке, надвое, он широкими волнами разливался по двум боковым спускам; эта главная лестница, как бы непрерывно струясь, сбегала на площадь, подобно водопаду, низвергающемуся в озеро. Крик, смех, топот ног производили страшный шум и гам. Время от времени этот шум и гам усиливался: течение, несшее толпу к главному крыльцу, поворачивало вспять и, крутясь, образовывало водовороты. Причиной тому были либо стрелок, давший комунибудь тумака, либо лягавшаяся лошадь начальника городской стражи, водворявшего порядок; эта милая традиция, завещанная парижским прево конетаблям, перешла от конетаблей по наследству к конной страже, а от нее к нынешней жандармерии Парижа.

В дверях, в окнах, в слуховых оконцах, на крышах домов кишели тысячи благодушных, безмятежных и почтенных горожан, спокойно глазевших на Дворец, глазевших на толпу и ничего более не желавших, ибо многие парижане довольствуются зрелищем самих зрителей, и даже стена, за которой что-либо происходит, уже представляет для них предмет, достойный любопытства.

Если бы нам, живущим в 1830 году, дано было мысленно вмешаться в толпу парижан XV века и, получая со всех сторон пинки, толчки, – прилагая крайние усилия, чтобы не упасть, проникнуть вместе с ней в обширную залу Дворца, казавшуюся в день 6 января 1482 года такой тесной, то зрелище, представившееся нашим глазам, не лишено было бы занимательности и очарования; нас окружили бы вещи столь старинные, что они для нас были бы полны новизны.

Источник

Собор Парижской Богоматери

«Собор Парижской Богоматери» экранизировали и ставили на сцене десятки раз, однако ни одной из постановок не удалось до конца передать масштаб и величие оригинала Гюго.

Перевод: Надежда Александровна Коган.

Книга четвертая 30

Книга одиннадцатая 100

Примечание к восьмому изданию 109

Историко-литературная справка 110

Виктор Гюго
Собор Парижской Богоматери

Несколько лет тому назад, осматривая Собор Парижской Богоматери или, выражаясь точнее, обследуя его, автор этой книги обнаружил в темном закоулке одной из башен следующее начертанное на стене слово: «‘АNÁГКН»

Эти греческие буквы, потемневшие от времени и довольно глубоко врезанные в камень, некие свойственные готическому письму признаки, запечатленные в форме и расположении букв, как бы указывающие на то, что начертаны они были рукой человека средневековья, и в особенности мрачный и роковой смысл, в них заключавшийся, глубоко поразили автора.

Он спрашивал себя, он старался постигнуть, чья страждущая душа не пожелала покинуть сей мир без того, чтобы не оставить на челе древней церкви этого стигмата преступлений или несчастья.

Это слово и породило настоящую книгу.

Книга первая

I. Большая зала

Триста сорок восемь лет шесть месяцев и девятнадцать дней тому назад парижане проснулись под перезвон всех колоколов, которые неистовствовали за тремя оградами: Сите, Университетской стороны и Города.

В этот день на Гревской площади зажигались потешные огни, у Бракской часовни происходила церемония посадки майского деревца, в здании Дворца правосудия давалась мистерия. Об этом еще накануне возвестили при звуках труб на всех перекрестках глашатаи парижского прево, разодетые в щегольские полукафтанья из лилового камлота с большими белыми крестами на груди.

Народ больше всего теснился в проходах Дворца правосудия, так как было известно, что прибывшие третьего дня фландрские послы намеревались присутствовать на представлении мистерии и на избрании папы шутов, которое также должно было состояться в большой зале Дворца.

Нелегко было пробраться в этот день в большую залу, считавшуюся в то время самым обширным закрытым помещением на свете. (Правда, Соваль тогда еще не обмерил громадную залу в замке Монтаржи.) Запруженная народом площадь перед Дворцом правосудия представлялась зрителям, глядевшим на нее из окон, морем, куда пять или шесть улиц, подобно устьям рек, непрерывно извергали все новые потоки голов. Непрестанно возрастая, эти людские волны разбивались об углы домов, выступавшие то тут, то там, подобно высоким мысам в неправильном водоеме площади.

Посредине высокого готического фасада Дворца правосудия находилась главная лестница, по которой безостановочно поднимался и спускался людской поток; расколовшись ниже, на промежуточной площадке, надвое, он широкими волнами разливался по двум боковым спускам; эта главная лестница, как бы непрерывно струясь, сбегала на площадь, подобно водопаду, низвергающемуся в озеро. Крик, смех, топот ног производили страшный шум и гам. Время от времени этот шум и гам усиливался: течение, несшее толпу к главному крыльцу, поворачивало вспять и, крутясь, образовывало водовороты. Причиной тому были либо стрелок, давший кому-нибудь тумака, либо лягавшаяся лошадь начальника городской стражи, водворявшего порядок; эта милая традиция, завещанная парижским прево конетаблям, перешла от конетаблей по наследству к конной страже, а от нее к нынешней жандармерии Парижа.

В дверях, в окнах, в слуховых оконцах, на крышах домов кишели тысячи благодушных, безмятежных и почтенных горожан, спокойно глазевших на Дворец, глазевших на толпу и ничего более не желавших, ибо многие парижане довольствуются зрелищем самих зрителей, и даже стена, за которой что-либо происходит, уже представляет для них предмет, достойный любопытства.

Источник

Несколько взглядов на собор Парижской Богоматери

В красках и судьбах, а также в химерах, гаргантюа и пантагрюэлях

Раймон Кено. Чья очередь. 1961

Виктор Гюго взялся писать «Собор Парижской Богоматери» (и закончил его в 1831 году), чтобы спасти собор от разрушения. Замысел романа продиктован сознанием мимолетности, непрочности. Гюго, перечисляя ущерб, нанесенный собору не временем – людьми, отталкивается от исчезнувшего со стены греческого слова:

Позже эту стену (я даже точно не припомню, какую именно) не то выскоблили, не то закрасили, и надпись исчезла. Именно так в течение вот уже двухсот лет поступают с чудесными церквами средневековья. Их увечат как угодно – и изнутри и снаружи. Священник их перекрашивает, архитектор скоблит; потом приходит народ и разрушает их. И вот ничего не осталось ни от таинственного слова, высеченного в стене сумрачной башни собора, ни от той неведомой судьбы, которую это слово так печально обозначало, – ничего, кроме хрупкого воспоминания, которое автор этой книги им посвящает. Несколько столетий тому назад исчез из числа живых человек, начертавший на стене это слово; исчезло со стены собора и само слово; быть может, исчезнет скоро с лица земли и сам собор.

Мария Терезия из дома Габсбургов, инфанта Испании стала первой женой короля Франции Людовика XIV. В детстве ее писал Веласкес. Французские королевские художники, кузены Анри и Шарль Бобрен вложили в ее ладонь собор Парижской Богматери. Будучи модными придворными портретистами, они изобразили едва ли не всех будущих персонажей Дюма-отца.

Доре иллюстрирует XVII главу «Гаргантюа и Пантагрюэля», написанного Рабле в 1534 году: «О том, как Гаргантюа отплатил парижанам за оказанный ему прием и как он унес большие колокола с Собора Богоматери»:

В этой многофигурной композиции кроме Наполеона с Жозефиной и Папы Пия VII художник изобразил семью Наполеона, маршалов и консулов Франции, вписал по настоянию любящего сына отсутствовавшую на церемонии мать Бонапарта, Летицию Рамолино, а также разместил себя самого среди публики на самом дальнем плане. Изобразив в нижнем ярусе нарядную толпу, две трети пространства Давид посвящает внутреннему убранству собора, отдавая почести его архитектуре и Богу, в чьем доме разворачивается этот пышный и низкий спектакль. Таким его увидит Поль Верлен уже в конце того века:

100 тысяч франков, в которые Давид оценил свою работу, стали предметом тяжб с администрацией Наполеона, не желавшей платить. Но орден Почетного Легиона был выдан императором художнику без промедления и с эгоистичной похвалой: Вы – тот, кто вернул во Францию хороший вкус.

С набережной Монтебелло малоизвестному у нас художнику Арруару отлично видно, как менялся собор Парижской Богоматери в ходе реконструкции, начатой архитектором Виолле-ле-Дюком в 1841 году. Слева от собора уже выросло здание новой ризницы, законченное в 1850 году, но еще отсутствует знаменитый стрельчатый шпиль, который появится за пересечением трансепта и простоит до апреля 2019 года. Не видать и каменных химер.

Шарль Мерион (1821-1862), будучи дальтоником, подался из живописцев в граверы. А о химерах и горгульях собора писал Константин Бальмонт:

Красуются жестокие химеры.
Они умно́ уселись по местам.

В беспутстве соблюдая чувство меры,
И гнусность доведя до красоты,
Они могли бы нам являть примеры.

Святых легко смешаешь, а уродство
Всегда фигурно, личность в нем видна,
В чем явное пороков превосходство…

Максимилиана Люса (1858 – 1941) называли честным художником с грубым талантом. Один из самых почитаемых во Франции неоимпрессионистов, анархист и политический активист видел подростком Парижскую коммуну, в молодости был арестован по подозрению в нападении на президента Республики Сади Карно, зарезанного в 1894 году на выставке в Лионе итальянским анархистом, а в старости отказался быть председателем Общества независимых художников из отвращения к вишистскому правительству. Из тюрьмы он вышел с альбомом портретов заключенных и всю жизнь писал рабочих, мастеровых и горожан без мрачности и пролетарской суровости. Даже Нотр-Дам у него впитал теплый солнечный свет, что случалось нечасто. Вот у того же Гюго: суровый и мощный собор, который, по словам его летописцев, наводит страх.

Матисс полагал, что все должно быть построено из частей, составляющих единое целое, человеческое тело, как собор. Он прожил в квартире на набережной Сен-Мишель много лет. Сена и Нотр-Дам-де-Пари были для него повседневным видом из окна, что придает его взгляду домашнее измерение. Так, без нюансировки, смотрят на родные, любимые лица. Справа оконная рама, а река и собор – лишь силуэты в лиловой дымке. Они созданы из одного материала: то ли собор медленно утекает под мост, то ли река встала дыбом и пролилась в небо.

В 1914 году Матисс повторил этот вид. Теперь он выглядит как акварельный рисунок, набросок. Тогда же добровольца Матисса по состоянию здоровья не взяли на Первую Мировую. Он остался у своего окошка и пережил следующую – у еще каких-то окон, у других рек и берегов, под другим небом.

Серия видов Руанского собора Клода Моне оказала влияние на Матисса, Утрилло и – весьма специфическое – на их современника Альбера Марке (1884-1959), создавшего нечто противоположное чувственности импрессионистов. В стылый зимний, едва ли не русский, монохромный пейзаж вписан собор-завод с башнями-элеваторами. Недаром он в коллекции Пушкинского музея. Спустя три года Осип Мандельштам напишет:

В этой незаконченной работе Морис Утрилло строит свой собор как театральную декорацию или даже витраж. Фасад Нотр-Дам весь собран на плоскости, из фрагментов и оттенков – едва ли не в духе кубистов. Узкая полоска домов на прилегающей улице лишь подчеркивает эту игру ритмов. Между башнями – антенна более не существующего шпиля, отрощенного архитектором Виолле-ле-Дюком в 1860 году. За исключением мимолетного шпиля и деталей, тот же ритм чередующихся ярусов схвачен Гюго:

Вряд ли в истории архитектуры найдется страница прекраснее той, какою является фасад этого собора, где последовательно и в совокупности предстают перед нами три стрельчатых портала; над ними – зубчатый карниз, словно расшитый двадцатью восемью королевскими нишами, громадное центральное окно-розетка с двумя другими окнами, расположенными по бокам, подобно священнику, стоящему между дьяконом и иподьяконом; высокая изящная аркада галереи с лепными украшениями в форме трилистника, поддерживающая на своих тонких колоннах тяжелую площадку, и, наконец, две мрачные массивные башни с шиферными навесами. Все эти гармонические части великолепного целого, воздвигнутые одни над другими и образующие пять гигантских ярусов, спокойно развертывают перед нашими глазами бесконечное разнообразие своих бесчисленных скульптурных, резных и чеканных деталей, в едином мощном порыве сливающихся с безмятежным величием целого.

Десять картин с бородатыми мужчинами и женщиной

О знакомых незнакомцах

Кто разрушил Рим?

Фрагмент из новой книги Аркадия Ипполитова «Просто Рим. Образы Италии XXI»

Христофор-звероглавец. Фрагмент книги «Страдающее Средневековье»

О диковинах, анахронизмах, смехе и трепете, и о том, что все смеют поэт с живописцем

Десять картин с облаками

Зевс, если верить Овидию, любил принять форму облака

Десять картин с зеркалами

Их могло быть сто или двести, подборка очень субъективная, но каждая картина из этой десятки имеет серьезные заслуги перед историей искусства

Смех и страх

Книжная история бесчинств

Клайв С. Льюис. Аллегория любви. Впервые на русском

Фрагмент о том, как человеческие чувства менялись в веках, а книжный рыцарь стал реальностью

Дюжина известных крокодилов

О древнейших и новейших изображениях панцирных ящеров, рождённых удивлять

Священник Борис Михайлов: Храм Покрова в Филях похоронят в стекле и бетоне

Наполеон сделал его конюшней, комиссар – обезглавил, как далеко зайдет московская мэрия?

Несколько взглядов на собор Парижской Богоматери

В красках и судьбах, а также в химерах, гаргантюа и пантагрюэлях

Десять картин с бородатыми мужчинами и женщиной

О знакомых незнакомцах

Марлен Хуциев. Пейзаж с героем

Из книги «Живые и мертвое»

Николай Носов, писатель без бормотографа. 110 лет

Об авторе «Незнайки», знавшем девушек, крепких, как огурцы, и о пирогах с иносказаниями

Десять картин с собаками

Охотники Брейгеля, часовой Фабрициуса, мопс Хогарта, вериги из Переславля-Залесского

Люди поля: Шукшин и Феллини

Значит, будем жить! О клоунах алтайском и римском, о легкомыслии и победе жизни над «правдой жизни»

Христофор-звероглавец. Фрагмент книги «Страдающее Средневековье»

О диковинах, анахронизмах, смехе и трепете, и о том, что все смеют поэт с живописцем

Он был легкий и сама любовь: митрополит Антоний Сурожский

О личном опыте общения с тем, про кого понимаешь, что он, наверное, святой

Канн 2017. Андрей Звягинцев. Нелюбовь

О том, что будущее исчезает, и об автобусе 777

Десять картин с облаками

Зевс, если верить Овидию, любил принять форму облака

Через какую ограду перепрыгивал герой «Мойдодыра»

Про 190 см. в разных измерениях

История болезни

Крымские дни Николая Павловича. Из цикла «Исправленному верить»

Смех и слезы Шукшина

О том, что с дурачка спрос невелик

Живопись-судьба. Воспоминания

О том, что удачный этюд наравне с хорошим человеком, и что в этих красках светит радость бытия

Защитник Сабанеев

Прокофьев и варварство. К столетию одной рецензии

Хюгге против мерехлюндии

Фрагмент из книги счастья

Шестидесятые: удостоверение времени

Рождественский, Аксенов, Окуджава, Евтушенко, Вознесенский в книге «Удостоверение личности», фрагмент

Десять картин с зеркалами

Их могло быть сто или двести, подборка очень субъективная, но каждая картина из этой десятки имеет серьезные заслуги перед историей искусства

Крокодилы, или Русские литераторы на рандеву

О Достоевском, Писареве, Чернышевском и сыщике Путилине. Исправленному верить

Источник